Ада нет

«Последняя неделя». Специальный проект Rublev.com
Фото и текст: Анна Гальперина
Страстная в этом году выдалась такая… Странная, что ли. Все навалилось. Время спрессовалось, пост промелькнул. Глядь — уже завтра Великий Четверг.
Любимые службы — службы Страстной. И вот незадача: на эти-то дни нужно ехать в Петербург. Не попадаю в свой храм. Может быть, и вообще не попадаю в храм. И вроде бы причина уважительная — годовщина смерти родственника, молодого еще, врача. Но как жалко привычного распорядка… «Ну так сходи в храм в Питере!» — говорит подруга и тут же звонит отцу Георгию.

Ходим по путанным лестницам и коридорам Академии постдипломного образования. Спрашиваем охранника — где храм, отвечает так доверительно: «Не знаю, я тут недавно работаю». Спрашиваем тетку какую-то с бумагами. Она пожимает плечами и смотрит на нас с удивлением, первый раз слышит. Наконец мужичок с синей униформе с какими-то проводами-шлангами на плечах оборачивается, в глазах его мелькает узнавание. Он приводит нас к закрытой двери, возле которой висит табличка «Храм апостолов Петра и Павла».

Дверь закрыта. Может, там некого нет? Не может быть, ведь Великий же Четверг! Дергаю ручку. За дверью раздается шевеление, поворачивается ключ, выглядывает остренькое личико. «Вы в храм? Так ведь вход-то с другой стороны, надо было через третий этаж». Мужик со шлангами уже убежал по своим делам.
У отца Георгия фарингит, голос пропал. Он расстраивается, что мы его не услышим: «Ну, вы же больше привыкли снимать, смотреть, а не слушать, да?» Киваю головой. Но слушаю потом внимательно. И понимаю, что это про меня — про чувство разочарования, что пост прошел не так, что все спешно, суетно и бесплодно. Но и про то, что в радости Пасхи надо не потерять это чувство — недовольства собой, надо помнить о нем, чтобы изменить что-то в себе, — так же, как не забыли своего страха и непонимания, и бегства апостолы. Не забыли так, что не успокоились в радости, увидев Воскресшего, но перевернули не только себя, но и весь мир.

А потом — панихида на кладбище. Весеннее небо, проклевывающаяся зелень, щебет птиц. Могила в цветах, запах дыма из кадила. Могилы — как точки в конце предложений, длинных, коротких, совсем мгновенных. Читаю надписи на надгробиях: «Танечка», «Мамочка», «Здесь покоится лучший дед, отец и сын», «Внезапно жизнь оборвалась, Господь забрал тебя с собою. Судьба жестоко обошлась и разлучила нас с тобою». Господь, видно, тоже не может с жестокой судьбой совладать. Или это такое народное и неосознанное осмысление плача Его «да минет меня Чаша сия».
«Внезапно жизнь оборвалась, Господь забрал тебя с собою. Судьба жестоко обошлась и разлучила нас с тобою». Господь, видно, тоже не может с жестокой судьбой совладать. Или это такое народное и неосознанное осмысление плача Его «да минет меня Чаша сия».
«А на службу Двенадцати Евангелий-то я не попала», — жалуется мне со слезами на следующий день бабулечка в Казанском храме с. Шеметово. Это уже Сергиево-Посадский район, Подмосковье, я почти сразу же с дороги. «И я не попала, — думаю про себя, — ехала в поезде». «Потому что ноги не ходят, — продолжает она, вытирая слезящиеся глаза, — сижу дома, и плачу, как же так — Двенадцать Евангелий, а я дома! Всегда ж ходила!» Кладу руку на ее плечо, теплое, мягкое, сочувствую. Знаю, как это — пропустить единственную в году службу. Одну из любимых.

Тут другая подходит бабка. Эта уже строгая, не слезливая совсем. «Ты что без платка?» — щурится. Достаю платок из рюкзака с фотоаппаратами. «Черный положено», — поджимает губы она. Но я-то калач тертый, сколько уже этих бабулек видела, меня не напугать. Улыбаюсь, говорю: «Да этот тоже ничего, сойдет». Она внезапно легко соглашается: «Да, бордовый тоже можно…»
Храм семнадцатого века, старый, в советское время не закрывался. Темный, старинные иконы, росписи, да и прихожане, кажется, такие же старинные. Бабушки в основном. И два священника — Александр и Иосиф. Отец Иосиф произносит молитвы, смягчая «г» на южнорусский манер. От этого слово «Богородица» кажется уютным, теплым, деревенским. Бабушки нестройно подпевают. Голоса дребезжат.

Бабулечка обходит храм, целуя каждую икону. Не спешит. Словно здоровается. У стены с фреской страдающего Христа останавливается. После раздумья, тянет руку вверх и гладит Его по коленке. «Бедный, бедный», — бормочет. Старается дотянуться до руки, приподнимается чуть-чуть на цыпочках, да уже нет ни сил, ни гибкости. Гладит своими сморщенными пальцами кончики Божественных рук.

Яркий солнечный свет разбивает темноту храма на контрастные пятна, но в глубине, откуда выносят Господа — на старой Плащанице — темнота. Как будто и правда в ночи спускаются с Голгофы. «Время плакать», — произносит отец Александр.
За час между службами выноса и погребения Плащаницы добираюсь из Шеметова в Семхоз, в Сергиевский храм, построенный на месте гибели отца Александра Меня. Там служит отец Виктор.

В храме тихо-тихо. «Сейчас у нас будет небольшая пауза. Мы просто помолимся», — говорит отец Виктор и уходит в алтарь. Евангелие на плащанице сияет, отражая солнечный луч. Затем начинается утреня Великой Субботы. Статии, стихиры, канон. Погребение Плащаницы. Отец Виктор один поднимает ее, идет быстро. За ним — мальчик и девочка, оба с лампадками разного цвета. Потом уже хор и все остальные. Народу немного. Ненамного больше, чем оплакивало Его тогда. «Святый Боже, Святый Крепкий…» — поют негромко. Оранжевое солнце садится за лес.

«Да молчит всякая плоть человеча…»
Приезжаю домой уже поздно вечером. В голове крутится почему-то молитва из панихиды «Боже духов и всякия плоти, смерть поправый и диавола упразднивый, и живот миру Твоему даровавый…»

Дети не спят. Тоже были в храме, но в «нашем», в том, куда я так на Страстной и не попала. Встречают меня восторженно. Старшая частит: «Мам, так было в храме здорово. И знаешь, что отец Владимир сказал? Он сказал, что Христос спустился в ад, и разрушил его». Младшая перебивает: «Так и сказал — взорвал, понимаешь? И когда батюшка сказал "ада нет", да, вот прямо так и сказал: "Ада нет", мне даже страшно стало. И горло перехватило. Я чуть не заплакала».

Они смотрят на меня такими огромными глазами, как будто и вправду увидели сегодня, как Христос взорвал ад, как валялись сломанные двери, как Свет, какого на земле не бывает, осиял самую черную тьму, какая на земле невозможна. Они смотрят на меня, и будто сами не верят, что это так. Что можно не бояться, можно дышать полной грудью, можно жить. Всегда. Вечно.

Пасха Христова, 2016 г.
Редакция Rublev.com выражает благодарность за помощь в организации съемок Синодальному отделу по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ и лично В.Р. Легойде, сотрудникам пресс-службы Музеев Московского Кремля, протоиерею Георгию Митрофанову, протоиерею Александру Стрижаку, протоиерею Виктору Григоренко и журналисту Ксении Лученко.
Другие публикации проекта «Последняя неделя»
Публикации проекта «Первая неделя»
Made on
Tilda